НАСТОЯЩЕЕ — ЭТО ШТУЧНЫЙ ТОВАР

Categories:  Пресса

Известный живописец Инна Цыпина человек не тусовочный. И на вечеринках художников бывает редко. Разве мелькнет на открытии выставок кое-каких талантливых коллег. И вот во многом благодаря этому тихому затворничеству, кажется, побила собственный рекорд и возможные достижения коллег-мужчин -всего за один зимний месяц с небольшим “произвела на свет”… 25 портретов современников! И, конечно, с натуры…

И теперь 11 марта в библиотеке им. М. Ломоносова на Ботанике в рамках выставочной деятельности товарищества русских художников “М-арт” Инесса Цыпина намерена открыть вернисаж этих последних работ. Это не золотая болдинская осень, это “кишиневский январь” оказался способен подвигнуть художника на такой творческий подвиг. Мужчины и женщины, художники и писатели, искусствоведы, фотографы, жены музыкантов и просто красавицы, дальние знакомые и ближний круг — вся эта созданная Цыпиной маленькая галерея прежде всего поражает высоким уровнем исполнения, редкой выразительностью, а потом и просто объемами труда.

Ведь техника масла в живописи — это большой физический труд, а сам процесс творчества небывалый по затратам энергии духа. Он, и это известно из истории живописи, даже художников-мужчин иссушает и часто вгоняет в депрессию, алкогольную зависимость, а то и другие маниакальные состояния, вплоть до отрезания у себя уха. Где уж тут слабому полу… Вот почему женщин-живописцев в истории живописи можно сосчитать по пальцам, как и скульпторов.

Сочетание духовного и физического труда — почти подвижническое. И не каждый на такое способен даже в ранней молодости. Если портрет создается “а прима” — то есть на одном дыхании, сразу, без серьезных доработок, за один сеанс — этот сеанс может длиться несколько часов, а то и десять-двенадцать. Теперь примерно представляете, какой объем работы осилен этой хрупкой женщиной.

Один художник сравнил работу живописца с разгрузкой товарного вагона. По за-тратам физического труда они стоят рядом — художник может потерять до двух-трех килограммов веса за один день интенсивного труда. Но никто не может ответить на другой вопрос: почему до этого художник “рождал” на свет два-три портрета в год, а потом вдруг “ввинтился” в такое состояние вдохновения и подъема, что осилил программу нескольких лет? Тайна творчества — велика есть. У самой художницы, конечно, свое видение ситуации подъемов и спадов собственного вдохновения.

И пока мы сидим в ее уютной мастерской, нещадно курим и — о ужас! — пьем коньяк и кофе, раскрывается некая подводная часть этого таинственного, утопленного в глубинах времени, совпадений, ассоциаций, традиций и событий айсберга творчества.

— Инна, а у вас есть любимое изречение?

— Ну, наверное, изречения эти меняются год от года, в зависимости от переживаемого периода. Сейчас это нечто вроде формулы: живопись должна быть чувственно передана на полотне, а содержание ее оставаться духовным.

— Что значит чувственно?

— Да ведь это и объяснять не надо. Конечно, я могла бы сказать, что если в мазок вкладываешь себя, свое состояние, а пишешь иногда своими пальцами, не только волосяной кистью — он и получается, как сгусток энергии, полным чувства, точным продолжением твоего я. Когда-то на втором курсе художественного училища, а мне было 17 лет, я впервые увидела живопись Ван Гога, это был настоящий чувственный удар. Вроде солнечного. Все остальное померкло. А потом вспыхнуло с новой силой. Вот как надо писать!

— А как вообще насчет женщины в живописи? Трудно быть богом?

— Не то слово. Когда-то я самонадеянно попросила Бога, чтобы он не дал мне счастливой любви. Он и не дал, знаете ли. Зато появилась живопись.

— А если бы дал?

— Пропала бы моя головушка. Ничего бы не было. Творчество — это все-таки сублимация энергии. Жить так называемой “полной жизнью” среди множества романов и любовников, или мужа, детей или кастрюль или существовать в успешной карьере с портфелем и быть при этом творческим человеком — НЕВОЗМОЖНО. Исключения настолько редки, что только подтверждают правило. Все художники, которые вступали на путь комфорта и преуспеяния, даже супергениальные, быстро умирали как творцы. Рафаэль, Ван Дейк, да мало ли кто еще!..

— Скажите честно: разве художник во внешне скудном пространстве такого скромного бытия не чувствует себя обделенным, обманутым жизнью? Вот вы сидите тут в мастерской, холодно, зима, в окне, как в “Мастере и Маргарите”, мелькают чьи-то ноги, идет мокрый снег с дождем, мрак и ужас, а вам нужно создать или разыграть цвета весны, половодье чувств и все такое… и как будто вся жизнь проходит мимо?

— Ничуть. Когда работа идет, ты испытываешь неслыханное счастье, чувство не-обыкновенного освобождения, экстаз и подъем. Как будто рухнули все стены и развязались все путы. Ликование идет изнутри и распирает грудь. Тебе трудно дышать, но в то же время ты легок, как птица. Скажу честно: я не с одним мужчиной подобного не испытывала. Это просветление как удар гонга!

— Да уж как вы описали… это почище оргазма, прости господи. Прямо откровение.

— Так оно и есть. А еще, понимаете, в любви есть какой-то предел. Дальше идти не сможешь, чувства исчерпаны. А в творчестве этого предела нет. Пока есть вдохновение, ты существуешь бескрайне. А потом ты, как в реальной жизни, живешь периодами… от увлечения одним к другому увлечению. Имеется в виду какие-то идолы в живописи. Образцы, проводники…

— От одного к другому, как будто меняя любовников?

— Пусть так: как будто их меняя. Хотя сравнение хромает. Вот уже 10 лет надо мной витает Рембрандт. Я заворожена им. Он меня не отпускает. Представьте, что он в живописи был мощным скульптором. Он как бы лепил мазками эти формы, мазок его чувственен, наполнен жизнью, но секрет его мастерства до конца разгадать невозможно. Это всегда тайна, которую художник уносит с собой. Тем она и хороша.

— Инна, а не будет ли тяжело посетителям вашей выставки видеть на портретах 25 разных лиц? Это же серьезная психологическая нагрузка. Они все такие разные, эти люди.

— Я вот думаю, и еще не решила — стоит ли выставку портрета “разбавлять” пейзажами или натюрмортами. Надо еще подумать. Допустим, думаю над этим розовым пейзажем “Дом детства”.

— А его вы сколько писали?

— Десять лет, наверное. И вот только недавно окончательно нашла. Но ведь это не значит, что все десять лет подряд только и думаешь об одной работе. Ты ее откладываешь. Потом возвращаешься. И так очень долго, пока не наступит день последнего мазка.

— Десять лет! С ума сойти! А вот вы говорили, что перед этой своей последней “болдинской” зимой, не знаю, как ее еще назвать, наоборот — всю осень проболели, потому что не знали, как найти один портрет. Он тормозил весь процесс. И как только он пошел, за ним пошли все остальные. Как это понимать?

— Понимаете, я к портрету шла всю жизнь. Портрет — это какая-то очень высокая точка в живописи. Я себе когда-то дала зарок: когда я буду в живописи как рыба в воде, тогда начнется портрет. Он должен не вымучиваться. А рождаться. Как бы сам по себе, исподволь.

А не так, что приходит натура, и ты ее вымучиваешь часами, вылизываешь, копируешь… А мне давным-давно неинтересно так — похожесть и копия. Мне интересна психология. И вот как только понимаешь, что ты готов “так” взять изнутри эту натуру человека, материал перестает сопротивляться, и живопись как бы льется. Многое происходит само собой. И даже иногда непонятно, почему так получается.

— А это правда, что существует “синдром Дориана Грея” и человек иногда получается на портрете таким, каким он будет в будущем?

— Очень часто. И еще бывает, что, не зная всю подноготную человека, ты волей-неволей открываешь ее в портрете. Тут много психологических загадок и для самого художника.

— Оставим ее разгадывать посетителям выставки. Ведь тайна — это всегда прекрасно, она манит и волнует. Но вы-то сами как понимаете свою задачу?

— Не всегда хотелось соединить традиции или школу русского и западного портрета. Это достаточно сложная задача. Русский портрет как раз не столько изобилует внешними эффектами, сколько глубок, насквозь психологичен. Западный портрет — это, наоборот, виртуозное соединение живописных эффектов и формы, они красивы, но в них почти нет “психеи” — души…

Кстати, французы заворожили и дали тут толчок многим нашим хорошим художникам. И эти наши молдавские художники пишут красивые по цвету портреты, с хорошим общим решением, но в них нет души. Они пишут портреты так же, как пишут пейзаж или натюрморт. То есть декоративное начало, в портрете, по сути, побеждает все остальные задачи. Это бывает очень интересно, но этого мало.

— А насколько это возможно — поймать двух зайцев?

— Но живопись тоже должна развиваться и двигаться вперед. Мне кажется, что возможно в ней еще не только это. Правда, процесс развития живописи ушел вглубь, он не так заметен на общем фоне иных ярких выставочных шоу. Нельзя же о живописи судить только по выставкам инсталляций и арте-фактов, этой промышленности от искусства. Настоящее — оно как было штучным, так им и останется.

— Спасибо. и удачи с выставкой!

Елена Шатохина
Источник: http://www.vremea.net/news/2005-03-10/11:22:48.html

Leave a Comment

антиспам проверка * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.